[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

Ритм.

Не азбука Морзе. Не корпоративный код экстренной связи. Не армейский сигнал «свои».

Это был стук, который я выбивал костяшками пальцев по косяку детской комнаты на съёмной квартире в Балашихе, когда десятилетний Сашка запирался изнутри после очередной ссоры с матерью. Стук, придуманный на кухне, за чаем с вареньем, когда мать ушла к подруге, а мы сидели вдвоём и договаривались о тайном коде, как два заговорщика, которым весь мир был нипочём, потому что у них был секрет, понятный только двоим.

«Свои, открывай».

Тот же стук.

Тишина. Вода капала с потолка. Мерные, тяжёлые капли, падавшие на бетон с интервалом в секунду, и каждый звук в этой тишине казался оглушительным. Дыхание Дюка, тяжёлое, хриплое, после полутора километров по воде. Стук зубов Кота, мелкий, частый, похожий на работу швейной машинки. Тихое посапывание Шнурка, который забился в угол камеры и вылизывал лапу, мокрую и грязную.

Десять секунд. Пятнадцать.

Фид смотрел на меня. Кира смотрела на дверь. Док прижимал рюкзак к груди. Алиса стояла рядом с Котом, и её рука лежала на его плече, то ли поддерживая, то ли опираясь.

Двадцать секунд.

Ничего.

Пустота внутри, которую я тщательно не замечал последние трое суток, та самая пустота, которая жила под рёбрами и ждала ответа на вопрос, ради которого я затащил восемь человек через полпланеты, эта пустота начала расширяться, заполняя грудную клетку холодом, который не имел отношения к температуре бетонных стен.

Двадцать пять секунд.

Потом из-за двери раздался звук.

Глухой удар металла о металл. Приглушённый толщиной стали, но отчётливый, как пульс.

Тук… тук-тук… тук-тук-тук… тук.

Тот же ритм. Точный, правильный, до последнего удара. Ритм, который знали двое на всей Земле и на всех планетах, открытых человечеством. Я и Сашка. Больше никто.

За дверью были живые. И один из них узнал код.

Рука с ножом опустилась. Пальцы разжались, и нож выскользнул из ладони, стукнув навершием о бетон, но я этого не услышал, потому что кровь шумела в ушах, и этот шум заглушал всё, кроме ритма, который гулял в моей голове, отскакивая от стенок черепа, как отскакивает мяч от стен в закрытой комнате.

Сашка живой.

Громкий скрежет несмазанного железа прорезал тишину. Тяжёлые штыревые засовы за дверью отходили один за другим, выскальзывая из гнёзд с тугими щелчками, и каждый щелчок отдавался в стальной плите вибрацией, которую я чувствовал ладонью, прижатой к ржавому металлу. Первый засов. Второй. Третий. Четвёртый.

Колесо-вентиль дрогнуло. Потом медленно, со зубодробительным скрипом, начало проворачиваться. Ржавчина сыпалась с него рыжими хлопьями, и каждый оборот давался с натугой. Я слышал дыхание за дверью, хриплое, прерывистое, дыхание измотанного, голодного, давно не спавшего человека.

Гермодверь приоткрылась на узкую щель. Сантиметр. Два. В щель ударил свет.

Яркий, резкий, стерильно-белый свет аварийных ламп бункера, врезавшийся в кромешную тьму насосной камеры, как раскалённый нож в масло. Я зажмурился. Глаза «Трактора», привыкшие к темноте коллектора, отозвались резью и слезотечением, и мир на секунду превратился в белое сияние, в котором плавали красные пятна.

Дверь распахнулась шире. Свет залил камеру, и в этом свете я увидел то, что ждало по ту сторону.

Три человека. Стояли в дверном проёме, плечом к плечу, и в их руках тускло блестели корпоративные штурмовые винтовки с маркировкой «РосКосмоНедра». Пальцы лежали на спусках. Стволы направлены на нас, на мокрых, грязных, воняющих миножьей кровью и метаном пришельцев из канализации.

Я смотрел на их лица и видел осаду. Впалые щёки, обтянутые кожей скулы, грязная щетина, переходящая в бороды. Глаза запавшие, красные от недосыпа и авитаминоза, горящие паранойей людей, которые месяцами жили под землёй, за запертой дверью, слушая, как снаружи их товарищей жрут мутанты. Оборванная, грязная броня охраны с вышитой на груди эмблемой «Востока-5», бледно-голубой щит с буровой вышкой, засиженный копотью до неузнаваемости.

Кира медленно подняла руки на уровень плеч. Открытые ладони. Я видел это периферийным зрением и оценил профессионализм: снайпер понимала, что три ствола в упор, в замкнутом пространстве, против их измотанного отряда с пустыми магазинами, это не перестрелка. Это расстрел. Фид замер. Дюк перестал дышать.

Из-за спин охранников медленно вышел четвёртый.

Высокий. Худой, настолько, что рёбра угадывались под грязной тканью геологического комбинезона. Лицо заострившееся, с чёрными кругами под глазами, глубокими, как синяки от удара, и потрескавшимися губами, на которых белела сухая корка. Волосы, тёмные, слипшиеся, падали на лоб.

Я узнал его.

Не сразу. Мой мозг потратил целую секунду, чтобы совместить то, что видел, с образом, который хранил двадцать два года. Круглощёкий десятилетка с вареньем на подбородке, запиравшийся в детской, потому что мама накричала. Двадцатилетний студент геофака, показывающий мне свой первый образец породы. Тридцатидвухлетний мужчина в комбинезоне геолога, стоящий в дверях осаждённого бункера на чужой планете.

Сашка.

Он смотрел на меня. На полтора центнера инженерного аватара «Трактор», покрытого коркой крови, миножьей слизи, бетонной пыли и грязи дренажного коллектора. Смотрел на Фида, на Киру, на Дока, на Кота с загипсованной рукой, на Дюка, на Джина, на Шнурка, мокрого троодона, который сидел в углу и смотрел на происходящее янтарными глазами с выражением полного непонимания.

Я опустил пустой ШАК. Сделал полшага вперёд, и ботинок «Трактора» гулко стукнул по мокрому бетону. Голос, искажённый вокодером аватара, дрогнул. Полтора центнера стали и синтетического мяса, а голос дрогнул, как дрожит голос старика, который дозвонился до внука после долгого молчания.

— Сашка… — сказал я. — Мы пришли.

Он не бросился ко мне.

Не улыбнулся. Не выдохнул. Не сказал «папа». На его лице, заострившемся, чужом, взрослом лице, в котором я с трудом находил черты десятилетнего мальчика с вареньем на подбородке, не отразилось ни облегчения, ни радости. Только отчаяние, спрессованное до плотности свинца, и загнанная, звериная злоба, от которой у меня похолодело внутри.

Его рука дёрнулась вверх. Тяжёлый армейский пистолет, корпоративный «Грач» с потёртым воронением, нацелился прямо в визор моего шлема. Дуло смотрело мне в лицо с расстояния в полтора метра, чёрный круглый зрачок, в котором пряталась пуля.

За его спиной охранники синхронно вскинули винтовки, взяв на прицел весь отряд. Лазерные целеуказатели прочертили красные нити в пыльном воздухе камеры, легли на грудь Фида, на лоб Дюка, на плечо Киры.

— Оружие на пол, — сказал Сашка. Голос холодный, чужой, ломающийся на согласных, голос человека, который держится на последнем нерве и знает это. — Все. Медленно.

Мир замер. Капли с потолка перестали падать, или я перестал их слышать.